Археологические следы патриархального рабства в Италии
    Ельницкий Л.А.
    Немногие известия римских историков о древнейшем рабовладении по своему характеру весьма мало отличаются от сообщений, касающихся рабства более поздних времен. Между теми и другими сообщениями нельзя уловить существенной разницы, которая бы позволяла ощутить хоть сколько-нибудь конкретность и специфичность упоминаемых в них древнейших фактов. Без этого же сообщения выглядят кальками явлений более поздних, в лучшем случае заслонивших собой древнейшую реальность, а то и вовсе пытавшихся воссоздать ее заново по позднейшим образцам.
    Поэтому в новой литературе, даже и не зараженной гиперкритицизмом по отношению к древнейшему римскому рабству, сквозит скептицизм. Например, В.Л. Уэстерман склонен вовсе отрицать факты древнейших восстаний рабов в Риме, приурочиваемых Т. Ливием к концу царской и началу республиканской эпохи1.
    Новейшие советские авторы и близкие им по социологической позиции зарубежные ученые хотя и не отрицают рабовладельческого характера древнеримского общества, но существенную социальную роль рабства в Риме признают лишь с IV в., а то и со II в. до н.э., когда страницы Ливиевой истории начинают пестреть сообщениями о больших количествах военнопленных, продаваемых в рабство.
    Между тем археологические данные вступают в противоречие с упомянутой только что концепцией. Археологические факты, могущие свидетельствовать о рабстве, появляются на почве Италии уже во II тысячелетии до н.э., с тем чтобы приобрести особенно значительную отчетливость в эпоху расцвета культуры Вилланова. К этому времени (VII-VI вв. до н.э.) археологические свидетельства приобретают черты определенного единообразия, позволяющего говорить о рабстве в ту эпоху как о бытовом и достаточно распространенном явлении. В VII в. до н.э. возникает и распространяется широко по Северной и Средней Италии погребальный обряд, при котором рабы (или приравниваемые к ним по социальному положению лица, например, женщины как жены или наложницы) сопровождали своего владельца в могилу, убитые и погребенные в качестве ритуального приношения и таким образом являвшиеся как бы частью могильного инвентаря.
    Древнейшие следы этого обряда спорадичны. Они встречаются в культуре южноиталийских дольменов, хронология которых, к сожалению, не отличается большой точностью. В камере дольмена в Бисчелье, близ Тарента, принадлежащего к эпохе бронзы, зарегистрировано пять костяков (из них четыре, как кажется, в вытянутом положении), сопровождавшихся разнообразными заупокойными дарами. В дромосе же дольмена обнаружены еще три скелета, лежащие в скорченном положении и погребенные, следовательно, по обряду, отличному от наблюденного в камере дольмена. Это обстоятельство свидетельствует в первую очередь о вероятном племенном различии лиц, погребенных в камере и в дромосе дольмена. Социальные же их различия определяются, может быть, их положением внутри и вне погребальной камеры.
    Подобные же археологические наблюдения были произведены П. Орси на могильнике Кастеллюччо в Сицилии при раскопках камерных гробниц, относящихся к эпохе развитой бронзы. Вне этих гробниц, в дромосах или при отсутствии таковых непосредственно перед входом в камеру, бывали обнаружены захоронения в вытянутом положении, тогда как внутри камер захоронение производилось в скорченном или сидячем положении. ............