ЛЕКСИКА СЛАВЯНСКОГО ЯЗЫЧЕСТВА
    Дальнейшее успешное развитие славянской сравнительно-исторической лексикологии все настоятельнее требует широкого привлечения экстралингвистических фактов. При этом чем древнее изучаемые пласты лексики, тем более возрастает значение данного требования. Особенно важны свидетельства смежных гуманитарных наук, им в первую очередь этнографии, для тех лексических групп, у которых можно предполагать связь с широким комплексом древних верований и представлений об окружающем мире, обусловленными ими обрядами, ритуалами, все вместе относимые к тому, что обозначается термином славянское язычество.
    Представляется вполне приемлемым предложенное акад. Б. А. Рыбаковым расширенное понимание славянского язычества как "части огромного общечеловеческого комплекса первобытных воззрений, верований, обрядов, идущих из глубин тысячелетий" [1]. Унаследовав многие элементы духовной культуры предков-индоевропейцев, впитав не менее, если не более многочисленные черты иноплеменных культур, язычество определяло духовный облик славян не только до принятия ими христианства, но и долгое время после этого события. В эизни восточных славян языческая стихия заявляла о себе так мощно, что приходилось говорить об их двоеверии в течение многих столетий. Более или менее явственные следы прежних языческих воззрений и языческой обрядности обнаруживаются в разной форме още и в наше время (в частности, в виде примет, поверий, детских игр и т. п.) [2].
    Такое длительное и органическое проникновение язычества в жизнь и быт славянских племен и народов не могло не отложиться в славянских языках и прежде всего в лексике. Следует подчеркнуть что интерес к свидетельствам этнографии и фольклора при исследовании славянской лексики был характерен для филологии еще середины прошлого века. Достаточно вспомнить ряд удачных этимологий, предложенных А. А. Потебней в 60-х годах (бабочка и под.). К сожалению, эта линия исследований по ряду причин не получила большого развития ни у самого Потебни, ни у других ученых. Лишь в последние десятилетия снова появился интерес и к язычеству как таковому и к языческим мотивам в исторической лексикологии и семасиологии (труды Н. И. Толстого, Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова, О. Н. Трубачева, А. В. Десшщкой и др.).
    Примечательно, что учет возможных ассоциаций, связанных с языческими представлениями, может помочь пролить свет даже на некоторые фонетические и морфологические явления. Так, для метатезы в рус. ладонь < долонь (праслав. *dolnь) не исключена возможность влияния слова лада 'супруг, супруга' и производных от корня лад-, касающихся языческой свадебной церемонии (ср. рус. диал. лады 'помолвка' - Даль3 II, 233), в первую очередь, широко распространенных припевов "ой ладо, ладо", "ой дид-ладо" и под. Постоянное сопровождение свадебных песен плесканием долонным (по-видимому, первоначально имевшим ритуальный характер) привело к возникновению устойчивой ассоциации между пением и действием, что послужило психологической основой для метатезы.
    Сходным образом объясняется и субституция о > у в собственном имени Кузьма при более раннем Козьма, Косма (из греч. Kosmas). Фольклорные и этнографические данные свидетельствуют, что существовала легенда о святых Козьме и Демьяне как первых кузнецах (в силу звукового сходства имени со словом) [3]. ............