Политическая философия Томаса Гоббса Андрей Тесля
    Осторожно!
    Ты уже, вероятно, что-то слышал о великом Левиафане и тебя тянет почитать эту книгу? Осторожно, любезнейший! Это совершенно эзотерическая книга, и ее имманентная эзотерика увеличивается по мере того, как ты в нее вчитываешься.
    Карл Шмитт, Предисловие к немецкому переизданию "Левиафана", 1938
    Когда весь мир окажется перенаселенным, тогда останется как самое последнее средство - война, которая заботится о всяком человеке, давая ему победу или смерть.
    Томас Гоббс, "Левиафан", XXX
    Сочинения Гоббса - довольно странный предмет среди изучаемых историей философии права. С одной стороны, нет ни одного курса, сколь бы краток он ни был, автор которого счел бы возможным обойти этого мыслителя. С другой - специальных работ, посвященных анализу воззрений Гоббса, довольно мало, а в отечественной литературе они отсутствуют практически вовсе. Любопытно, что даже в том случае, когда специалист обращается к анализу сочинений Гоббса - например, когда почтенный отечественный историк философии В.В. Соколов [1] создает обширную вступительную статью к двухтомнику, почти исключительно состоящему из политических трактатов автора, то и тогда исследователь обстоятелен и любопытен только находясь на почве привычного - рассуждая об особенностях теории познания, онтологии или общей антропологии Гоббса - и, напротив, становится лишь аннотатором, обращаясь к суждениям английского философа о власти и праве.
    О Гоббсе трудно писать и еще сложнее его комментировать. Препятствием здесь, отчасти, являются сами достоинства автора. Его логика чеканна, изложение отчетливо и последовательно - и тем самым исчезает обычное занятие историка, заключающееся в расшифровке спутанной авторской мысли, в умении дописать или совместить противоречивые авторские фрагменты. По большому счету трактаты Гоббса если и нуждаются в чем-либо, так во внимательном ненавязчивом комментарии, восстанавливающем ушедший сугубо ситуативный контекст. При этом даже отсутствие подобного комментатора не способно сколько-нибудь затруднить восприятие текста Гоббса. Да, несколько абзацев останутся не совсем ясными, останется непонятным, почему столько внимания уделено именно этому частному уточнению общей мысли - но большая часть трактата пребывает в ином, не мелко-историческом контексте, обращаясь скорее к фундаментальной проблематике власти. Гоббс дает на эти ключевые вопросы ответы, исходя, разумеется, из ситуации своего времени, но верность или неверность их не может быть оспорена исходя из примеров или конкретных затруднений политической практики XVII века. Историчными у Гоббса оказываются поводы и конкретные формулировки его положений, тогда как существо мысли обращено к сфере рационального - к пространству разума, лишенному времени.
    Итак, текст Гоббса - сама прозрачность. Но ясность Гоббса родственна ясности Макиавелли, мысль которого, при всей "понятности" и внешней "доступности", по словам Исайи Берлина, вызывает "глубокое, непреходящее беспокойство" [2], потребность в новом вычитывании и попытках аутентичного понимания. Но если Макиавелли притягивает интерпретаторов, то Гоббс отталкивает. Он столь чеканен, что его незачем прояснять, он уводит нас в суть феномена политического, где традиционная система координат перестает срабатывать - и слишком требователен к последовательности и отчетливости мысли, чтобы позволить комментатору безнаказанно скрыться в глубокомыслии или предаться изяществу реторики.
    Для современников и ближайших потомков Гоббса его трактат представлялся столь исключительным - не похожим ни на одно другое произведение подобной тематики - что полемика с ним была едва ли не исключительно внутренним делом сторонников монархии. ............